С Т И Х И  О  П Е Т Е Р Б У Р Г Е

ПСИХОДЕЛИЯ ПЕТЕРБУРГА

Этот город-наркотик приходит в твой сон,
Создавая внутри виртуальный свой клон;
Этот город таит в глубине своей Ктулху,
Сокровища муз, зарю и разруху.

Гармошкой цветною дома проплывают,
В изгибах каналов они исчезают,
Как музыка грез, мираж отражений,
Причудливой мыслью ветвей поколений.

Здесь призрак столетий урчит голосами,
В театре времен искрит полюсами,
Магнитя к себе из почвы веков
Безумцев, лунатиков и чудаков.

ОТГОРОДИЛИСЬ

Отгородились городом
От мира и природы,
Мы спрятались за стенами
Домов – от злой погоды;
Отрезаны от целого
Ломтем сухого камня.
И до каленья белого
Блюдем честь Православья.

В поход крестовый шпилями
Уходят в небо крыши;
Бетонное растение
Ветвится, лезет выше...
А в нем душа запрятана,
Как килька в ржавой банке:
Уставшая, стоваттная,
И ватка с йодом в ранке.

ОСЕНЬ ЗОЛОТАЯ РЫБКА

Листвы душистый аромат,
Вертлявость улочек уютных,
А ночью в небе — звездопад;
И я уже не я, как будто...

Мозаичность календаря
Сложила дни в цветной пасьянс;
Нам ничего не говоря,
По датам раскидала нас.

А небо в жаркий лоб целует
Холодным шепотом ветров;
Чудес октябрь наколдует,
Он дирижер дождей и волхв.

Вот листик золотою рыбкой
Нырнул в воздушный океан...
Пусть пальцам зябко, в глазах зыбко,
Зато в душе тепла дурман.

МОРЕ ИСЧЕЗАЮЩИХ ВРЕМЕН

Шипенье старой грампластинки...
Орган играет фуги Баха...
Смещая время — из безлюбья...
Прибой в волне катает льдинки...
Космичный холод глаз Аллаха...
Поэт стихами разум губит...

Балтийский пепел сонных далей...
По побережью бродит Петр...
Без свиты, призраком столетий...
В нем город замыслы зачали...
В мембране слуха дышит ветр...
Перед Вселенной царь в ответе...

Мысль вытесняет мысль, а время — время...
Тоску по прошлому сменяет шаг вперед...
Под вой последствий в теле поколений...
Нам имя — маяком и море по колено...
Засасывает в сверкающий водоворот...
Из неопределенности возрождены — решеньем...

ДОМОЙ

Урча напруженным мотором,
Автобус мчится в темноте;
И будем в Питере мы скоро,
В его бессонной красоте.

По зимней трассе петергофской
Мы возвращаемся домой;
Я обниму тебя по-свойски,
Прижавшись ко щеке щекой.

Устали за день. Тихо дремлем.
Разморенные сном гуляки.
Автобусик, качаясь, едет,
Баюкает, как опий маков.

ПАВЛОВСК

Жемчужиной храня дворец,
Заснеженный ютился город, —
Благообразья образец,
Он крохотный, но очень дорог, — 
Наш петербургский закуток,
Куда душою отдохнуть,
Вдохнув природы биоток,
Мы едем. Воскресенье. Путь.

Из электрички, на перроне,
Предчувствий радости полны,
Билетики в карман хороним,
Всласть сплетничая (болтуны!),
Мы устремляемся в аллеи
(Старинных елей чудеса!),
Эпохой царскою болея,
Времен мы слышим голоса.

Здесь павловский играл оркестр,
И жил убитый император,
Как генетический протест, — 
Нелепый (жертва!) реформатор.
А снег замел следы... Сугробы
Холмами плавными синели,
Темнело, — предсказаньем Глобы
Нам звездочки вверху звенели.

Мы исчезали из зеркал
Дворцовых, — нас впитавших глаз,
По лестнице спускаясь в зал,
Не все объяв и в этот раз...
И унося в фотоаппаратах
Все то, что суждено нам вспомнить
Из замираний многократных,
Чтоб тишиной себя восполнить.

ОСЕННИЙ ПАРК

Желтые кораблики листьев
Плавают в черной воде.
Когда-то гуляли тут вместе,
А теперь ты не знаешь – я где.

Куда ж это все унеслося?..
Бесследно пропало в дождях,
Свечным прокапало воском,
Сгорело в бессонных кострах…

Но парк этот, кажется, вечный.
Еще я ребенком сюда
Ходил любоваться беспечно
Как брызжет в фонтане вода.

Потом нас гоняли на лыжах
Всем классом бежать в парке кросс;
Кто сачковал – был пристыжен;
Кусался безбожно мороз.

Студенчество помню – весною
Любил на скамейке балдеть:
В наушниках «Скорпионс» воют,–
В учебник нос – надо корпеть.

А летними днями с подружкой
На лодке катались в пруду:
Напротив в чулочках две ножки…
Смеялись у всех на виду.

Прошло десять лет – и вот осень:
Не брызжет напором фонтан,
Не слышно в пруду плеска весел,
Все прошлое было обман.

Бледное солнце сквозь ветви
Бессильно льет света лучи.
И день как прошел – не заметил.
А сердце-загадка молчит…

РАСКОЛЬНИКОВ

Ночь в Петербурге. Одиночество. Боль.
Сбросить с себя б надоевшую роль…
Сонмы идеищ бурлят в голове.
Вкрадчивый ветер шипит на Неве.

В убогой каморке дырявое время.
Книги струят типографское семя,–
Отравлен Европою девственный ум:
Весь вечер течет в копошении дум.

В грязном окне притаилась луна,–
Преступна, коварна, мутна и пьяна.
На грязном полу – ошметки, окурки,–
Тротуара не чище в кривом переулке.

Трущобный философ мысль вперил в планету,
Мучимый жаждой познания света –
Извечным вопросом проклятья времен:
Клоп он ничтожный иль Наполеон?..

Ведь рассудить ежели объективно,
То вывод напрашивается очень противный:
Как песчинка на пляже, как капелька в море –
Вот вес человека в мировом просторе.

Сему возмущается гордость сознанья,
Всемогущества алчущего, воли, признанья!
Надо вселенную силой согнуть,
В бездну противящийся мир сковырнуть!

Чтоб затряслися от страха людишки, –
Нужно быть грозным, а не мальчишкой!
Только тогда покорятся желаньям
Душ легионы всего мирозданья!

Замыслив такое великое дело,
Топорик припрятанный выудил смело,–
За никчемность свою найдет он ответчицу,–
В клочья изрубит Старуху-Процентщицу!

ОСЕНЬ НА ДВОИХ

Не танцуют листья в листопаде,
А прилипли листики к асфальту;
Тихий дождь шептал Упанишады,
Гром не забивал пенальти.

Мы под зонтиком одним с подружкой,
Нежненько беседуя, идем;
Я ее целую в щечку, в ушко,
Глазки загораются огнем.

Петербург вечерний – древний ящер,
Сам в себе бытийствует движеньем.
Увековечил в бронзе пращур
Свой порыв души, стремленье.

Ну а мы с моей сердешной
Вдрызг, как цуцики, продрогли.
Завернем тут на углу в кафешку,
И под столиком сплетаем ноги.

Хитрый дождь прибавил оборотов,
Все настойчивей, мокряк, брюзжит.
Как на арфе – захлебнулся в нотах,
По витрине струйками бежит.

Мы же спрячемся в автобус,
Обнимаясь на одном сиденьи.
Не вокруг нас вертится пусть глобус,
Но зато согреет притяженье.

КОЛЫБЕЛЬ ТРЕХ РЕВОЛЮЦИЙ

Ростральные колонны похожи на красные фаллосы,
На вершине которых пылает в тумане огонь.
Первый Петр из гробницы командует ядерным голосом,
В проломе веков проскакал многопушечный конь.

Сжал в кулак Петроград ледяные дороги,
Вырывается черное пламя из путиловских глоток,
Грохоча, покатились с лотков одряхлевшие боги,
Свинцом в массы плюет пулеметная рвота.

Злая осень пинает лежачих и режет наотмашь.
Хитрый Ленин облапил Россию как спрут.
И темнеет в мозгу у эсминца. Всего лишь
Взрыв экстаза кремирует времени труп.

ОМУТ БЕЛЫХ НОЧЕЙ

Растворишься во млечном омуте
Петербургских белых ночей.
Струны луны вибрируют вермутом
И становится в сердце теплей.
	
Постоим на мосту над Невою,
И беломраморных львов
Ты погладишь холодной рукою,
Королева Розы Ветров.

~~~

Золотою иглой Петропавловка
В отражениях волн зазвенит.
Сны оближут церковные маковки;
Розовеет в тумане гранит.

Город Пушкина, Бродского, Цоя…
И на Невском БГ дом стоит.
Старый рок здесь до сих пор воют,
Хиппарь сверху бренчит и бренчит.

~~~

Бесконечность эмоций сияния –
Ощущение центра эпох.
Все вобрало души изваяние,
Даже надпись на стенке: «Ты лох!»

А в мольберте пленэрном художника
Танец масляной краски штрихов.
И вдруг брызги из под внедорожника
Прям на холст – лужной грязью плевков.

~~~

У Залива кораблик качается,
Парус трепетный маленькой яхты.
Где-то кто-то с любимой встречается.
Где-то кто-то орет: «Пошел нах ты!»

Уносясь далеко за пределы,
На вдох полный свободы ничьей,
Растворяет все черное в белом
Вечный Питер июньских ночей.

ГОРОД-НЕПТУН

Пронизывает Петербург холодами,
Набережными, ртутной Невою…
Избегнув проклятие снов –
Предсказаний,
Встречает меня не тобою.
Город-мистик.
Город-Нептун.
Молчание Сфинксов гранитных – 
В залог
Отдаст серебро лунных рун,
Где спит в куполах 
Звездный Бог.

РАДИУСЫ ПЕТЕРБУРГА

Белесым призраком – распластанная площадь,
Простуженный зеленый Эрмитаж…
Гранитный столп – магнит имперской мощи
И цокот на Дворцовой – экипаж.

На крыше высятся божеств кариатиды,
Они взирают из веков на нас,
Как капитаны кораблей из Атлантиды.
Льва мраморного вечный глаз.

Исакий реет в каменном проеме,
Сквозь снега пелену мерцает купол.
На небе – в млечном океане воли
Разлит палитрой свет – сон гулкий.

Нева балтийскою змеею белой
Застыла хрупко в ледяных изгибах;
Но незамерзшей серединой тела
Зеркальной музыкой втекает…Liber…

А нерв моста стрелой вонзился в Остров,
Колонн Ростральных ширя равновесье, –
Два красных исполинских роста…
И чаша мира замыкает поднебесье.

ЛЕНИНГРАДСКАЯ ЮНОСТЬ И.Б.

В старинном доме на Литейном
Рос юный рыженький затейник;
Видоном был не шибко броский,
Известный как Иосиф Бродский.

Гремели ржавые трамваи.
На пляжах сладко загорали
Чувихи, кверху сочной попой.
В стакан бежит вода с сиропом.

От зноя шум в висках. Не первый
Он был в любовниках, наверно.
Вернувшись грустно на этаж,
Иосиф прячется за шкаф.

Здесь отгороженность от мира,
Струится грифель в почерк лиры,
Блуждая строчками в веках
Из потайного уголка.

А в школе гнут белиберду.
Он думает: «Уйду… Уйду…»
И как-то раз, вдруг хлопнув дверью,
Портфель зло пнул, рассыпав перья.

Глядит с плакатов мудро Ленин.
Тут не прощают вольной лени,–
Советский трудовой надзор:
Не наш ты если, то позор!

Ведь впереди тюрьма маячит,
Психушка, суд и неудачи.
Подруга сердца предала.
Такие, граждане, дела.

Взмывает в космосы Гагарин.
«Зенит» как никогда в ударе.
А КаГэБэшный Ленинград
Иосифу подносит яд.

Прощай, былая жизнь под солнцем!
Теперь морозное оконце
Вдали от дома… Север. Ссылка.
От холода трясется вилка.

Моргает лампочка в избушке.
В часах поломана кукушка.
Не знать, куда себя бы сплавить.
Один как перст. Бутыль и память.

ТИТАНИК-ПЕТРОГРАД

Тоннаж водоизмещенья – два столетья.
Гранитных палуб переворот дворцовый.
Вооруженные архангельские дети
Безумно верят – будет все по-новой.

Прощальный Блок встречает Незнакомку,
В литературном круто набирая весе.
Есенин пишет Церкви похоронку.
Стреляет из орудья ржавый Крейсер.

Телеграфирует Ильич во все отряды;
И дирижирует наганом комиссар
Симфоньей лютого убийцы-листопада,
Лампаду века разбивая – в дар.

Трещит, как лед, паркет под каблуками
Красноармейских кованых сапог.
И трупы свежие сгружают в сани.
Бог Новый зол, силен, жесток.

* * *

Никакой романтики в Петербурге уже не осталось…
Серое небо, серые люди, разочарование, сплин и усталость.
Все продано, пропито, выжжено, завешано воплем рекламы.
И город прячет глаза воровато в подъезды, в помойки, в подвалы.

Очищены мэрией улицы от музыкантов, художников, нищих.
Но стало ли лучше прогуливаться? Что ни шаг – плати, дружок, тыщу.
А люди спешат раздраженные, толкутся в вагонах метро.
И давят прохожих водители – цинично, как глупых ворон.

Бездарность построек окраин, исписанность стен и блевоты.
И не на кого даже смотреть! Все рожи топорной работы.
Какие-то гоблины, тролли и монстры квартал населяют, –
Ханыги в беспамятстве бродят, и гопники шайкой шныряют.

Бездушные самовлюбленные женщины окрысились ядами взглядов;
Соперничающие злые мужчины не выносят на дух тех, кто рядом.
И матерятся по-черному школьники, гарланя похабную дурь;
Дерутся жестокие девочки, до крови разбив лиц гламур.

Эх… Душа города клочьями поделена на сферы влияния.
Но все равно жизни нет, в безвременьи лишь прозябание.
Внимание вечности камни облезлые навряд ли уже привлекут.
Ведь Достоевский, Чайковский и Пушкин больше здесь не живут.

МЕРТВЫЙ ЛЕНИНГРАД

За ночь четвертый артобстрел.
Прожектор в небе рыщет.
Плоть голод до костей разъел.
Динамик хриплый свищет.

И душит черная петля:
Безвыходность блокады.
Жестоким жалом пытку для,
В нас целят фрицы-гады.

А снежный город видит сны –
Кровавые знаменья.
Не все дотянут до весны.
Здесь время в замедленьи.

Кварталы треснувших иллюзий
И раны стареньких домов.
Сгорел в пожаре котик Мурзик,
И пионер сгорел Петров.

Дорога Жизни – хрупкий лед.
Ревут штурмовики,
Ломая бомбами проход,
Кроша грузовики.

В руинах лун звучал рояль,
Когда притихнул ад.
И Шостаковичу внимал
Весь мертвый Ленинград.

* * *

Луна над дряхлым Петербургом
Раздулась, как воздушный шар.
Неинтересен демиургам
Из космоса – земной кошмар.

В домище искривились стены,
Здесь поселился полтергейст,
Сдвигая планку в химобмене,
Мой мозг он рвет и жадно ест.

Соседи с круглыми глазами
Уже ломятся ко мне в дверь,
Грохочут зомби топорами,
Собака Баскервиллей, вепрь.

О боже! Что с людьми случилось?!
Взорвалось время аномалью;
Растоптана душа и милость,
Маразма вирусы – повально.

Из катакомб подземной сети
Наружу выползли миазмы.
В паучьих лапках гибнут дети.
А спайдер-матку бьют оргазмы.

Горят машины, вдребезг стекла,
Распад урана, лейкемия,
Повсюду трупы, красно-мокрый
Асфальт от крови. Эйфория.

И где бы спрятаться, скажите!
Я выбрался сквозь люк на крышу.
Луна висела на орбите –
Бела, нага и нас не слышит.

Но ты спасешь меня, Луна!
Швыряю в небо острый крюк
И по веревке лезу на…
А городу настал каюк.

ГОРОД-ДЬЯВОЛ

Этот город похож на убийцу,
Задумавший темное действо.
Его улицы – мозг кровопийцы
И злой хохот витрин – чародейство.

Населенный он сплошь ведьмаками
И вампирками с хищным клыком;
Город-Дьявол заведует нами,
Людоедским свистая хлыстом.

Монструозных эпох сочетанье
И отстой мелюзговых затей;
Доминирует пфук притязаний
Карьеристов, деляг, торгашей.

Этот город – продажная девка,
Клоун, пропивший маршальский жезл;
Бандюгано-ментовская спевка,
На культуре буржуйский порез.

И ползет в никуда алкоголик
По оплеванным жалам подъездов;
В глотки водку лья в радость иль в горе
Тошнотворная плещется бездна.

А в дурдоме садистки-медсестры
Колют яды лекарств психопатам.
С наслажденьем безумия острым
Входит в сумрак шестая палата.

Там в метро повседневная давка,
Хамоватые наглые взгляды
С кретинично-макдональдским чавком.
Соревнуются шмотками бабы.

Шулерство игровых автоматов
Манит блеском огней дурачье.
И здесь все как один виноваты,
Что попались на ловкий крючок.

Город-Ад, кровожадная прорва,
Мерзкий змей с демоничным оскалом,
Концентрационно-бетонная колба,
Революция с красным накалом.

И его ненавистные очи
Слепят вспышками кварцевых фар;
В метастазах оргазменной ночи
Ножевой и коварный удар.

ПРЕДОСЕННЕЕ

Уж осенью дышит наш город,
И сонные листья летят,
И ветер забрался под ворот,
Как будто я был виноват.

Уходит без спросу и август,
Еще отщипнув у нас год.
И нежной холодною властью
Заводит в крутой поворот.

СКАМЕЕЧКА В ЛЕТНЕМ САДУ

в сплетении тоненьких веток
бледнеет фарфоровое небо
всплывает ромашкою солнце 
в голове колобродит небыль
и нежно-зеленые листочки
беззвучно разворачиваются 
жизнью из мириадов почек
выдыхая майские ароматы
в пространство теплые ватты

вокруг по периметру сада
движение машин наперебой
автострада кишит за оградой
а здесь и тихо и покой
какой-то словно первозданный
закрою то открою глаз
листаю книжечку лениво
не помня уж который час
будто б в меня залили пиво

скамейка спину холодит
поет свистулькой где-то птичка
вдали целуются у вазы
он и она с красивым личиком
плыл обнаженный мрамор статуй
настрой вполне был акварельный
и домик старенький петровский
бросался в юность травки тенью

я встал 
ушел 
и был таковски